Довербальная травма — это очень сильные негативные, стрессовые события, которые никак не были разъяснены, названы и переработаны психикой сначала матери, а потом самого младенца в грудном возрасте — до того, как у него появилась речь.
В норме, если малыш испугался, ему больно, что-то беспокоит — появляется взрослый (мать или тот, кто ее заменяет). Берет на руки, утешает, успокаивает, воркует, говорит «чшшш, ты просто испугался, это был сон, сейчас мама тебя покормит, и все будет хорошо». Он распознает неразборчивые сигналы ребенка и превращает их в смысловые единицы — слова. Так ребенок узнает и выучивает, что вот это ощущение — страх, такое — боль, сейчас он устал, а теперь — голоден. До этого он просто чувствует захватывающий все его существо ужас, не имея ни малейшего представления, что с ним происходит.
А теперь представьте, что мамы нет. Совсем нет, или она пребывает в тяжелой депрессии, пьяна или под наркотиками — и не откликается на призыв младенца.
Он слышит очень громкий, раздирающий уши шум (например, рядом вопит сосед по больничной палате: ему всего восемь месяцев, он голоден, у него болит шов после операции). Этот крик причиняет физическую боль, она заполняет его изнутри, он тоже кричит, потом устает и затихает — ведь никто не подходит на его плач. Остается только ощущение скручивающего ужаса. Теперь при любом громком звуке он будет пытаться свернуться в тугой узел и отключить слух.
А вот ребенку уже два года. Мама привела в ясли и оставила. Все чужое, плохо пахнет, все орут, еда незнакомая и невкусная. Очень хочется домой, к маме, в свою кроватку. Но жаловаться некому — поэтому замолкаешь, отключаешься, какое-то время еще надеешься, что мама придет за тобой, но время идет, никто не приходит, и ты просто замираешь и перестаешь себя чувствовать…
Потом ребенок вырастает, овладевает более-менее своим телом и языком, научается худо-бедно справляться с жизнью, обзаводится семьей. Пока в один ужасный день его сынок не налетает носом на качели. Кровь, крик, все суетятся — а он стоит, примороженный, с колотящимся сердцем, отнявшимися ногами, и не может пошевелиться.
В довербальной травме мы испытываем ужасающее чувство распада личности: полное бессилие, паралич. «Ничего нельзя сказать, потому что слов еще нет, их вообще нет, я чувствую себя конгломератом клеток в бесконечном вакууме космоса, я могу только наблюдать, как от меня отслаиваются и улетают в вечность миллиарды атомов моего тела. Абсолютное одиночество, кричать бесполезно, потому что никого нет».
Именно поэтому с довербальной травмой почти невозможно работать в «разговорных» жанрах терапии: клиент в принципе не может описать, что с ним происходит. Ему глобально плохо, но почему, и чем помочь — неизвестно. Иногда люди описывают это состояние, как «тону в киселе», «хочу на ручки и плакать» (это прям очень хороший расклад, человек как минимум осознает свою потребность). Иногда мы имеем дело не со слезами, а с яростью: «Я хочу разорвать на куски, только не знаю, кого именно».
У человека включаются так называемые примитивные защиты: диссоциация, расщепление, все реакции условного «выключения сознания». На аналитических сессиях это выглядит как зависание, засыпание, погружение в полное молчание. От нормального молчания, когда клиент просто сидит и размышляет над чем-то, это отличается ответной реакцией терапевта: чувствуется, что мы больше не вместе, «он нас покинул». Это, собственно, и является ведущим контрпереносом в работе с темой довербальной травмы. Мы можем заметить, насколько такие реакции на стресс являются привычными и автоматическими для клиента, что он считает «нормальным способом переживать»: одно дело, когда человек с удивлением сообщает «Я сплю и сплю целыми днями, так странно!», а другое — если об этом рассказывается с гордостью и удовлетворением: «У меня есть универсальное средство от всего, надо просто лечь спать! Пока спишь — оно как-то само налаживается».
«Я кормила годовалую дочку в детском стульчике, все было хорошо и спокойно, и вдруг в метре от нас раздался оглушительный скрежещущий звук перфоратора, как потом оказалось, сверлили стену снаружи дома. Дочка коротко и как-то слабо вскрикнула, уткнулась личиком в стол и мгновенно заснула. Проспала три часа подряд, я очень боялась, что это что-то непоправимое, но обошлось. Проснулась немного вялая, но потом разошлась». Если бы эта ситуация повторялась регулярно или в отсутствие кого-то взрослого и заботливого, ребенок получил бы сильную травму.
Что же с этим делать?
Довербальная травма лечится невербальными методами: телесно-ориентированная терапия или остеопатия в «высоком разрешении», когда врач еще и специалист по психотерапии. Психоаналитические направления тоже помогают, но сеттинг должен быть два-три раза в неделю.
Пациент приходит с очень плохо формулированным запросом: «Не могу принять решение», «нет сил», «истерики на пустом месте», а в процессе работы вдруг натыкается вот на то самое переживание: меня нет, речь исчезла, я не знаю, что со мной.
Если этому предшествовала длительная работа по раскапыванию травматичных событий, особенно — потерь или ситуаций физического ущерба (авария, тяжелая болезнь, операция, физическая травма, насилие), мы можем предположить, что этот внезапный паралич на ровном месте — отголосок той, давней травмы. Если пациент говорит, что не может ничего вспомнить, мы предпринимаем попытку разузнать обстоятельства: опрос свидетелей нашей жизни. Это могут быть даже дальние родственники, какие-нибудь родители детсадовских друзей, пожилая няня, соседи по старой квартире.
Иногда информация всплывает в снах, в рисунках при занятии арт-терапией. Какой-то запах или мелодия могут запустить серию флешбэков, ярких и необъяснимых воспоминаний.
«Мы ехали с друзьями на тусовку, в машине играла музыка, кто-то курил, вдруг Машка сказала: „Понюхай, какие у меня новые духи!“ — и сунула мне под нос руку. Меня накрыло таким ужасом, что я отшатнулся, потом меня затошнило. Я заорал: „Останови машину!“ Меня вырвало, трясло, я не мог заставить себя сесть обратно. Все очень испугались. Я рассказал родителям. Оказалось, что, когда мне было два года, мы ехали на юг и перевернулись в машине. Я спал. Все остались живы, но я сломал руку, и мама тоже как-то покалечилась. У нее были такие же духи, а папа курил. Я ничего не помнил до этого момента».
Сейчас, когда практически весь мир погрузился в ужасающие переживания разрушения прежней жизни, очень многие люди переживают ретравматизацию — как будто заново происходит ранний детский опыт. Мы не можем описать, что это такое, отчего нам так плохо, чего именно мы боимся. Пациенты жалуются на внезапные ночные пробуждения с колотящимся сердцем, тошнотой, спазмами в животе. Это все — симптомы довербальной травмы, когда мы были слишком малы и безъязыки, чтобы сообщить хоть кому-то взрослому, что нас напугало. Особенно если источником травмы и был Заботящийся Взрослый: мама, папа.
Основной инструмент работы с довербальной травмой — работа с переносом и контрпереносом. Терапевт воспринимает сильные и не оформленные в речь переживания клиента, придает им вербальную форму, контейнирует аффект и возвращает в виде интерпретации. Таким образом, ужас неназываемого становится осознаваемым — и тогда его можно пережить.
Катерина Демина, психолог, супервизор