Контрперенос бывает комплементарным (аналитик/терапевт становится Очень Важным Объектом из внутреннего театра пациента, например, Критикующим Родителем) и конкордантным (сочувствующим, «со-сердечным»: «Я и есть пациент, я чувствую то же, что и он»). Если говорить упрощенно, это эмпатия и проективная идентификация соответственно.
С этими явлениями мы все сталкиваемся практически при любом контакте с другими людьми. Разница в том, что в обычной жизни у нас нет задачи как-то особенно с этим обращаться, и мы воспринимаем эти чувства и реагируем на них, не задерживаясь.
Например, если вы не терапевт (сейчас), а просто Маша, которая гуляет с подругой Катей, и вдруг обнаруживаете странное замирание внутри (в процессе разговора), то скорее всего, или смените тему, или отвлечетесь на цветочки/витрины/красивого парня. У терапевта нет такой возможности, зато есть обязанность ничего не оставлять без внимания и не позволять пациенту соскальзывать в отреагирование. Поэтому, когда мы чувствуем нечто, нам не свойственное, мы должны задуматься: а что такое странное происходит?
Итак, собственно контрперенос, который должен навести нас на мысли «Куда это мы сейчас с пациентом ухнули?»:
- Исчезают слова. Мысли текут или скачут, но их невозможно вербализовать, превратить в символы — в речь. Затем исчезает само мышление: я не могу думать связно, как будто разучился думать вообще.
- Тело становится ватным, тяжелым, неподвижным. Невозможно сменить позу, нет телесных желаний.
- Неудержимо накатывает сонливость, еле-еле удается держать глаза открытыми. Многократно видела, как терапевт реально засыпает, — это выглядит как обморок.
- Если это происходит на супервизии, и супервизор или группа вытаскивают терапевта из анабиоза, состояние описывают как «Я почти исчез, я чувствовал, как вишу в космосе и от меня отслаиваются оболочки». Аннигиляция. Я абсолютно одинок и абсолютно беспомощен, сон/смерть ничего не значат.
Все это — проявление конкордантного контрпереноса: мы сливаемся с клиентом, становимся тем крошечным младенцем, который переживает ужасающий опыт оставления (речь идет о тяжелых случаях: ясли в четыре месяца, потеря матери, мать в клинических состояниях. «Кричал пять минут, пока мама спешно мылась» — не считается).
В комплементарном контрпереносе, когда аналитик становится Внутренней матерью клиента, мы можем чувствовать полное безразличие, скуку, заторможенность. В случае тяжелой послеродовой депрессии у матери клиента терапевт может провалиться в смертельный ужас или ненависть к младенцу. Иногда мать буквально «умирает» на сессии: мы видим всю сцену как будто сверху, с облака, испытываем отрешенное спокойствие, полное смирение и отчуждение.
Оба вида контрпереноса присутствуют на сессии одновременно, сменяя и наползая друг на друга. На групповых супервизиях удается их расклеить, поэтому так важно иметь этот опыт разложения на отдельные линии переживания.
Резюмирую. Главным маркером того, что мы столкнулись с довербальной травмой у пациента, является исчезновение речи и способности связно мыслить у нас. И переживание чего-то неназываемого, но неимоверно тяжелого, неподъемного. Парализующий ужас.
Что делать?
- Бежать на супервизию. Интенсивность и продолжительность переживания — индикатор глубины повреждения структуры личности пациента: чем дольше вы не можете выпутаться, тем более нарушен пациент.
- Отслеживать в личной терапии ваши нормальные реакции, чтобы иметь возможность заметить, когда наваливается что-то странное, для вас несвойственное.
Катерина Демина
Читать
