О мафиозных объектах в психике

Образ внутренней «банды» или «мафии» появляется в работах Герберта Розенфельда о деструктивном нарциссизме и получает дальнейшую разработку у Дональда Мельтцера и особенно Джона Стайнера в его концепции патологических организаций личности и «психических убежищ». Я регулярно использую этот термин в супервизиях.

Речь идёт о деструктивной нарциссической организации — внутренней системе, которая действует почти как хорошо организованная преступная группировка. Она удерживает зависимые, уязвимые, нуждающиеся части личности под своим контролем, препятствует их контакту с хорошими объектами и может чрезвычайно эффективно атаковать терапию.

Такая структура способна саботировать лечение, обесценивать терапевта, разрушать зависимость именно тогда, когда она становится значимой, и выдавать деструктивность за независимость, силу, здравый смысл или даже заботу о себе. У Стайнера функция этой «банды» не сводится к грабежу и разрушению. Она предлагает защиту от преследования и от вины. То есть это именно патологический контейнер: защищает человека, одновременно подчиняя его себе.

И я вспомнила одну историю, которая, на мой взгляд, может проиллюстрировать некоторые механизмы, на которые может опираться терапевт, чтобы справиться с сопротивлением пограничного клиента.

Это было давно, лет семнадцать назад , я ехала в метро после работы, уставшая, и поэтому с низким уровнем энергии в защитных заклинаниях. На кольцевой в вагон ввалилась толпа попрошаек: человек десять, от пятилетних шустрых девчонок до взрослых, очень шумных профессионалок. Я не успела даже моргнуть, как оказалась в плотном кольце гомонящих, трясущих перед лицом монистами, дергающих меня за одежду, лезущих в сумку рук, лиц, глаз… Я почти поплыла.

У самой главной, которая стояла прямо передо мной и распевала на разные лады «Позолоти ручку, красавица!», на руках сидел малыш месяцев 10-11, больной просто в хлам: зеленые сопли пузырями, дышит со свистом и надсадно, под глазами темно. Внезапно во мне включилась Медсестра Детского Отделения, она задвинула себе за спину всех остальных растерянных и испуганных Кать, сфокусировалась на младенце и начала его осматривать. Окружающий меня балаган слегка притих. Я отмахивалась от назойливо ноющих девиц и пыталась простучать грудную клетку в условиях, приближенных к боевым.

Поезд подкатил к следующей станции, я вытолкала мамашу на перрон, посадила на лавку, заставила снять с малыша куртку, слушала его прямо ухом, проверяла заушные и подчелюстные лимфоузлы, считала пульс и задавала матери вопросы. У нее сразу исчез акцент, она отвечала четко и внятно. Остальные стояли молча вокруг и очень внимательно слушали.

Я в приказном порядке велела немедленно ехать в больницу, написала адрес, набросала примерную схему лечения, несколько раз повторила, что медлить нельзя, у парня как минимум обструктивный бронхит, а скорее всего — пневмония. Подъехал следующий поезд, я еще раз строго велела ехать в приемный покой прямо сейчас и ушла, провожаемая «дай тебе бог здоровья!».

Смотрите.

Если бы этот мальчик был не родной сын этой женщины, ничего бы не получилось. Если бы это был похищенный или выкупленный младенец, «расходный материал», она бы не переключилась, не заинтересовалась, не позволила бы мне его осмотреть.

Если бы у меня внутри не было Медсестры Детского Отделения — не включилась бы я сама. Я оставалась бы объектом атаки, пытающимся либо защищаться, либо убежать.

В терапии пограничных расстройств личности жизненно важно обнаружить ту часть, которая страдает и нуждается в помощи, Больного Малыша, и ту, которая олицетворяет здоровую часть личности, условно — Любящую Мать, пусть даже и не совсем приятную и социально одобряемую. Если она есть — мы можем наладить с ней контакт, создать коалицию, заинтересовать ее лечением.

Чем полнее внутреннее пространство захвачено хищнической, грабительской, оккупационной властью Мортидо, тем труднее добраться до части личности, заинтересованной в жизни и лечении. Не поможет ни гуманитарная помощь, ни миротворческие войска.

И всегда вокруг будет балаган: крики, песни и пляски, отвлекающие маневры, ложные цели и пр. Нам нужно фокусироваться на ребенке, не обращая внимания на весь этот цирк.

После того как я впервые написала о «мафиозных объектах», несколько коллег спросили меня: почему терапевт не распознаёт такую организацию сразу, буквально «на входе»? То есть, заподозрили себя в сотрудничестве и коррупции, если продолжать выбранную метафору.

А у меня есть другая версия.

Не знаю, слышали ли вы о таком, но раньше у банд грабителей домов существовала такая практика: на порог клали младенчика, он начинал плакать, хозяева открывали дверь, дальше все понятно…

Внутри любого человека живёт такой младенчик. Но у тех людей, кому повезло с семьёй и структурой личности, вокруг психотического ядра (чем, собственно, и является младенческая психика) намотано много-много слоев более зрелых защит. Они создают очень прочную и нормально функционирующую систему, благодаря чему мы и можем вести себя, «как приличные взрослые люди». Внутренний Младенчик в надёжных руках, поэтому его ужасающие разрушительные фантазии остаются фантазиями, не нанося реального ущерба.

У людей с пограничным расстройством личности в каком-то смысле Младенчик оставлен на произвол судьбы, покинут. И в моменты регресса, стресса, истощения именно он чувствует, что взрослых нет, о нем никто не заботится, он захватил управление. «Сам себе мальчик». Ему пипец страшно, потому что «если я тут самый главный, то кто меня остановит?».

И тогда его подбирает банда и начинает использовать, как приманку.

Ранние состояния беспомощности, паники, ярости и страха покинутости оказываются гораздо ближе к поверхности.

И иногда деструктивная «мафиозная» организация начинает использовать именно эту беспомощность.

Ребёнок действительно плачет. Ему действительно страшно. Его действительно хочется спасти. Именно поэтому терапевт может открыть дверь.

Это не обязательно означает профессиональную наивность или «сговор» с патологической частью пациента. Мы обучены, надрессированы откликаться на жалобу другого человека, мы поэтому и пошли в свою профессию, что у нас внутри есть очень сильная потребность защищать и лечить.

Но вслед за беспомощным «младенцем» в кабинет может ворваться целая банда.

Мы должны одновременно продолжать видеть ребенка и сочувствовать ему и не позволять банде захватывать терапевтическое пространство. Удерживать этот баланс трудно и сложно, но необходимо. Потому что наш профессиональный радар действительно очень хорошо настроен на плачущих брошенных детей.

Особенно ночью.